Расскажите о своих самых ранних воспоминаниях об искусстве в России
В моей семье было очень много книг — больших альбомов из крупнейших музеев и частных коллекций, книг о художниках. Моя семья никак не была связана с искусством, но так сложилось, что мама каждый год получала в подарок на день рождения два-три больших каталога. За годы моего детства их накопилось, может, двадцать пять — тридцать. Они стояли в шкафу обложками внутрь комнаты, и я постоянно их листала. Пусть это были только репродукции, но они всегда были у меня перед глазами — это, наверное, самое яркое воспоминание детства.
Второе воспоминание — как я оказалась в районной художественной студии, в Отрадном, на окраине Москвы. Мне было десять лет, и там был дым сигарет, мольберты, художники, свобода, искусство, самовыражение. Это произвело на меня очень сильное впечатление.
Какие трудности были у молодого художника в России 90-х?
Мой путь в искусстве начался примерно с 87 года, так что в девяностых я уже училась и закончила институт. Трудности были скорее не во времени, а в моей свободолюбивости.
Я училась в Петровско-Разумовской художественной школе — туда меня привела соседка по квартире, которая сама не мечтала быть художником, но её родители отправили её на занятия. Я показала свои работы из районной студии, и меня приняли; училась параллельно с обычной школой до одиннадцатого класса.
Я сделала дипломную работу, тема которой казалась мне притянутой за уши, но всё же довела её до конца. На итоговой комиссии седовласые преподаватели начали объяснять, что многое нужно переделать. Мне было лет семнадцать, и тут я впервые взбунтовалась: сказала, что переделывать ничего не буду. Мне ответили, что тогда я не получу диплом школы. Я согласилась — до этого у меня никогда не было оценок ниже пятёрки, но тему я и так делала через не хочу и была готова поставить на этом точку. Диплом мне не дали. С самой школой мы больше никогда не общались, хотя с некоторыми выпускниками дружу до сих пор.
Похожий конфликт случился и в моём первом институте — на отделении керамики и скульптуры технологического института на Семёновской. По скульптуре я получила свою законную пятёрку у Гиваркяна — заслуженного мастера: все лепили по два месяца, а я вылепила череп за два часа. А на керамике преподавательница на комиссии сказала буквально следующее: чтобы понизить мои гормоны, нужно поставить мне четыре вместо пяти, и попросила комиссию согласиться. При этом все мои работы забрали в фонд института — так полагалось в советское время: лучшие студенческие работы оставались в коллекции. Я не увидела никакой логики в том, что оценку снизили, а работы, в которые я вложила столько ночей, забрали как лучшие. Именно из-за этой преподавательницы я впоследствии ушла из института.
Что стало поворотным моментом в решении уехать из России?
Ничего особенного не было — я, по сути, никогда и не уезжала из России в том смысле, который обычно вкладывают в это слово. Я уже рассказывала пример Ошо, индийского философа, который переехал из Индии в Америку: он говорил, что мужчина и женщина — как небо и земля. Мужчину интересует бизнес, курс доллара, президент, а женщину — только любовь. У меня в тот момент были сложности в личной жизни, и когда пришло приглашение из лондонского университета, я решила поехать.
В Англии есть три крупные институции: Голдсмитс, Академия УФАРТС и University of the Arts London, в который входят шесть колледжей — Сен-Мартинс, Челси, Кембервел и другие. Я попала в международную группу из двенадцати человек со всего мира: кто-то из Америки, кто-то из Бразилии, кто-то из Италии — и я из России.
Ехала я не больше чем на год. Но у меня с детства была такая особенность — я очень люблю детей и всегда хотела их много. А поскольку меня саму постоянно ограничивали — и в обычной школе, и в художественной, — мне хотелось дать своим детям место, где они могли бы быть самими собой. Тогда у меня ещё не было опыта западного образования, и позже я в нём сильно разочаровалась, но в тот момент мне хотелось попробовать — и попробовать через своих детей. Я долго решалась, но в итоге взяла детей с собой на этот год в Англию. А дальше, как мы знаем, этот год растянулся на долгие годы. Так что для меня, как для женщины, личное стало отправной точкой — никакой политической подоплёки тут нет, мне не было плохо жить в России.
Как вас встретила Англия в 2006 году?
Честно говоря, Англия меня приняла очень тепло. Никакого культурного шока не было — была адаптация. За первый год я потеряла половину волос просто от того, что у меня не было английского языка. Банковские операции, учёба, которую почти невозможно понимать, — это было очень тяжело. Но у меня есть одно качество характера, которое очень помогает в работе: я как бультерьер — вцепляюсь и уже не отпускаю.
В Англии год делится на триместры. За первую треть года я получила 47 баллов из 100 — для меня, всегда отличницы, это было непривычно. Но дело было именно в языке: я просто ничего не понимала, с трудом писала. Параллельно я учила язык — приехала в 2006-м, а к 2007-му уже выучила его полностью. Было стыдно, что я не понимаю и не могу говорить, — до слёз. Поэтому я с шести утра грызла этот язык зубами.
К концу года я защитилась, и мою дипломную работу описал Time Out London. То есть по сути я получила не 100 из 100, а сто десять. К концу года я полностью восстановила то ощущение, на каком уровне я вижу себя в искусстве. Дальше всё было очень хорошо: англичане полюбили мои работы на бумаге — они вообще очень любят графику — и скульптуру, постоянно шли выставки. Сева Новгородцев взял у меня интервью как у успешного российского художника за границей — а Сева Новгородцев, как мы понимаем, это легенда, целая эпоха. В University of the Arts London по итогам года выбирают 36 лучших студентов из всех шести колледжей — я вошла в их число, и именно поэтому Time Out London написал о моей работе как об одной из лучших работ года. Так что жизнь в искусстве в Англии у меня началась хорошо, и единственным испытанием был именно языковой шок.
Какие двери открылись и какие закрылись после переезда?
По большому счёту ничего особо не открылось и не закрылось — скорее происходила просто эволюция. Я, как художник, живущий своей внутренней жизнью, большинством возможностей просто не пользуюсь: дверь открывается, а я иду мимо. Это, на самом деле, моя большая проблема — вместо того чтобы использовать возможности и делать карьеру, для меня на первом месте всегда стоит моё женское и материнское. Я воспринимаю искусство как свои ноги, свою голову, свои руки — оно и так со мной, мне не нужно никуда бежать и торопиться. Поэтому я не чувствую, что какой-то момент ускользает, но для карьеры и продвижения в мире это, конечно, большой минус.
Как изменилось ваше искусство после переезда в Лондон?
Очень сильно изменилось. Я прямо на коже почувствовала, насколько мы, русские, закомплексованы — в том числе в искусстве, — насколько безжалостны к себе и к другим. Мы критикуем себя абсолютно беспощадно. А в Англии я позволила себе быть тем, кем всегда была, хотя в России за это мне снижали оценки — не все, конечно, есть и адекватные профессионалы, которым неважно, какая у меня личность, — важно, что я делаю дело. Как говорил мой покойный муж, в конце всегда должен прийти кто-то и сделать работу. Нужен результат — я прихожу и делаю его. Да, у меня есть своя личность, но она есть у всех, и вот эта нетерпимость к чужой индивидуальности в Англии исчезла.
Я там развлекалась по полной программе — ходила с перьями в волосах, в мини-юбках, с откровенными вырезами, и никто не воспринимал это как приглашение к чему-то. Просто — я художник, я так вижу. Меня это в тот момент очень устраивало, и я получала от этого удовольствие.
Сохраняете ли вы связь с российским арт-сообществом?
На самом деле этой связи никогда и не было, так что особо нечего сохранять. Я общаюсь с несколькими людьми, у которых есть позиции в мире искусства в России, они уважают меня как художника и каждый раз недоумевают, почему я не продвигаюсь на российском арт-рынке. Но продвижение очень связано с общением, а общение требует времени и жизни в одном месте. Меня часто спрашивают, как продвинуться на Западе, — а для этого надо жить на Западе, потому что общаешься ты там, где живёшь.
Поэтому когда я в России, я испытываю огромное вдохновение — в основном сижу в своей мастерской и произвожу здесь очень много новых работ. Мне нравится — где родился, там и пригодился, это работает в смысле производства: дело не только в цене, в Китае и Индии производить ещё дешевле, а именно во вдохновении. Так что я сохраняю связь скорее с энергией России, а не с арт-сообществом как таковым — с теми несколькими людьми, с кем дружила, я и сейчас дружу, просто так получилось, что они принадлежат арт-сообществу.
Какие качества помогли вам стать международным художником?
Наверное, открытость. Я очень люблю поговорки — считаю, что в них заключена квинтэссенция мудрости языка и народа. Вот подходящая: не суди, да не судим будешь. У меня никогда не было какого-то определённого мнения о Западе, потому что его просто не было. А переехав туда, я увидела, что мы с Западом — как небо и земля, образ жизни у нас прямо противоположный, мягко говоря.
Но и тот образ жизни обоснован, и этот — судить тут очень сложно. Это как глубоководному киту судить соловья, который висит в клетке на чьей-то кухне, — и наоборот. Мы живём в разных мирах, у наших стран совершенно разные энергии. Я это почувствовала сразу: после переезда в Лондон моё искусство изменилось драматично, в чём-то бесповоротно. Оно стало легче, менее техничным, я позволила себе больше свободы.
И вот эта открытость, незакомплексованность, умение общаться без предрассудков помогли мне — у меня изначально не было какого-то заранее сложившегося отношения к этим людям. Есть хорошие люди в моменте, есть не очень хорошие — всё как у всех. А вот образ жизни, стереотипная решётка — это действительно разное.
Что бы вы изменили в своём пути, если бы могли?
Я бы, наверное, хотела входить в те двери возможностей, которые постоянно пропускала, думая: вот завтра, сейчас только закончу все дела, вымою полы, и так далее — образно говоря. Я пропустила очень много карьерных возможностей. Но если спросить меня сейчас, не уверена, что поступила бы иначе: жизнь — это постоянный выбор, а в сутках всего 24 часа. Либо ты идёшь с детьми в три разные студии, либо сидишь шесть часов в мастерской и что-то рисуешь. А чтобы сидеть в мастерской и рисовать, должно прийти вдохновение, а для этого нужно вести совсем другой образ жизни — чтобы находиться в особом состоянии, в котором вдохновение приходит чаще.
И это состояние совсем не про материнские энергии, это вообще про другое. У девяноста процентов моих друзей — международных художников — нет детей: ни у кого, разве что племянники и кузины где-то есть. Люди, которые гонятся за этими особыми состояниями, проживают жизнь в мастерской, на арт-резиденциях. А я ещё лет в пять-шесть-семь уже хотела детей — я так скроена, я видела себя именно такой, и действительно стала успешной и хорошей матерью.
Но не все так скроены — у каждого свой сценарий и свои хотелки. И именно эта история придержала мой путь в карьере. Амбиций у меня хватает, я вообще человек-«драма квин», грандиозный. Но пропустить момент быть женщиной, матерью, женой — на это я не готова: эти состояния просто не сочетаются с колоссальными инвестициями времени, внимания и любви в карьеру. Мне бы, может, и хотелось это изменить, но ничего не бывает даром, а платить я, видимо, не готова — для меня это слишком высокая цена. Я и так много раз этим жертвовала. Знаешь, как говорят: глаз видит, да зуб неймёт. Я понимаю, что надо делать и где надо быть, но в сутках только 24 часа, и за всё нужно платить. Не уверена, что и сейчас была бы готова заплатить эту цену.