Что для вас означает фраза «я художник, я так вижу»?
Мне нравится ещё одна фраза: «Каждый художник рисует себя». И я — одна из них. Как и все, я рисую только себя.
Когда вы впервые поняли, что видите мир иначе, чем другие?
Было несколько моментов, которые привели меня в искусство. Первый — когда я ушла из большого спорта, из художественной гимнастики. С семи до десяти лет я болталась без дела и очень тосковала по профессиональному спорту: начинала карьеру в олимпийских резервах Советского Союза, но возить меня на занятия было уже некому. Так закончилась моя спортивная карьера — а мы знаем, что в большом балете, в гимнастике, в фигурном катании люди начинают заниматься профессией с самого раннего возраста. Я не была исключением.
Тогда я думала, что моя жизнь — это спорт, танцы, аэробика. Я до сих пор очень люблю танцы и даже зарабатывала ими: на первом курсе института танцевала в ночных клубах за деньги.
Но вот это «болтание» привело меня к случаю, когда мне было десять лет: я гуляла с двумя подружками на окраине Москвы, и на меня упал ластик. С балкона закричали ребята: «Девочки, мы тут курили, у нас художественная студия, ластик упал — принесите, пожалуйста». Подружки тут же сказали: «А может, ты?» Я, как божий одуванчик, схватила ластик и побежала в ближайший дом искать нужную квартиру.
Это была любовь с первого взгляда. Я увидела атмосферу свободы — для меня это до сих пор флагманская идея, которую я сейчас формулирую по-английски, потому что живу и работаю как международный художник, и большинство идей приходят ко мне на языке, на котором общается весь мир: «Freedom and Power» — свобода и сила. Вот что я почувствовала, зайдя в эту студию в свои десять лет. Я сразу кинулась к учителю — Александру Ширяеву. Он сидел с другом, пил водку, курил и играл в нарды в своей двухкомнатной квартире — и выглядел при этом совершенно счастливым человеком.
Я подошла и сказала, что волею случая набрела на его студию и очень хочу учиться рисовать прямо сейчас. Мужчины посмеялись: «Девочка, сколько тебе лет? Иди домой, спроси у родителей». Он объяснил, что нужно заявление от мамы с просьбой взять меня в районную художественную студию — в Советском Союзе хороших художников обязывали за три копейки вести такие кружки для детей. Я побежала домой, в соседний микрорайон, всё объяснила маме, она написала заявление — и уже через полчаса я была членом студии, где потом несколько лет училась у Ширяева. Он был очень хороший пейзажист. Как видите, моё искусство пошло в совсем другую сторону.
В том возрасте я, конечно, не думала о том, какой я художник — я вообще не знала, что существует мир искусства. Мои родители не из этой среды: у меня нет никаких художественных династий, бабушек-дедушек-живописцев. Это был просто зов моей собственной души — и, слава богу, мама меня поддержала. Она всегда говорила, что главное — свобода: когда у человека есть свобода, у него есть шанс раскрыть все свои таланты, а без свободы шансы сильно уменьшаются. Свобода была настоящей религией моей мамы, и мне очень повезло с родителями: те уроки, которые они мне дали, провели меня через всю жизнь и принесли хорошие результаты.
Было ещё пару эпизодов из детства. Папин лучший друг каждый год дарил маме на день рождения альбомы по искусству — привезённые из-за границы, из Лувра, из Прадо, из лучших коллекций мира. У нас было очень много таких альбомов, они стояли за стеклом чешской стенки как декоративные панно. Всё детство я листала эти блестящие картинки, смотрела на Рембрандта и других великих мастеров — и, видимо, это тоже отложилось в подсознании. И ещё один момент — пожалуй, самый ранний: мамин родной брат купил набор акварели, показал мне, как ей пользоваться, и нарисовал закат или восход солнца. Когда я это увидела, что-то внутри меня, в душе, в сердце, пришло в движение. Я ещё не понимала, что это, но эти простые полосочки-лучи, нарисованные кисточкой, произвели на меня совершенно грандиозное впечатление. Вот эти три момента детства и предрешили, что я стану художником.
Но повторюсь: моё уникальное видение пришло гораздо позже — это слияние мира души, эзотерики и визуального искусства. Оно сложилось тогда, когда я уже осознанно начала делать выборы. По сути, я построила его целенаправленно сама, взяв курс на собственный стиль и своё видение.
Как ваше уникальное видение проявляется в повседневной жизни?
Оно проявляется довольно забавно. Некоторые мои друзья говорят, что у меня говорящее имя — Светлана, свет. Кстати, это имя мне дали случайно: у мамы были очень долгие и тяжёлые роды, а в момент, когда сменилась смена в родильном отделении, пришла новая акушерка — и мама родила меня в считанные минуты. Меня назвали в её честь, в честь той самой Светланы.
Я вижу в людях цвет — для меня это совершенно обычная история. Часто меняла своих партнёров до неузнаваемости, так что их перестали узнавать собственные соседи: я вижу, как человек может раскрыться и что ему для этого нужно. И если он слушает меня и следует моим рекомендациям, то раскрывает в себе всё лучшее. Вот так это видение и проявляется. Я вижу красоту в жизни, в людях, мне нравится красота, я получаю от неё удовольствие — она меня питает, и я её произвожу. Хотя моё искусство не всегда можно назвать красивым в привычном смысле, но, как известно, на вкус и цвет товарищей нет.
Были ли моменты, когда вам приходилось защищать своё видение?
Это свободный рынок, свободный выбор. В более юном возрасте для меня это было болезненнее. Сейчас, если кому-то что-то не нравится, я честно даже не буду разговаривать — у меня на это нет времени. У меня есть свой стандарт: я певец свободы и правды. То, что я отражаю в своих работах, я сначала вижу внутри себя — через свой канал связи с космосом, с бессознательным, с Богом, с бескрайними просторами. Поэтому тут нет никакой полемики. Если мы делаем совместный проект — другое дело, тогда можно обсуждать. А если это просто критика моего искусства — это как критиковать мою душу. Ну что ж, как говорится, говорите, говорите.
Как вы объясняете своё искусство людям, которые его не понимают?
На самом деле это как женитьба, замужество или выбор няни: либо откликается, либо нет. Я не занимаюсь искусством, которое нужно объяснять или придумывать. Я вижу — все эти вещи живые, они существуют в мире моего бессознательного. Я их вижу, отражаю, постоянно делаю зарисовки в дневниках. А когда появляются время, силы и возможности, превращаю их в большие проекты и работы. Я ничего не объясняю: просто беру предмет, который по какой-то причине хочет проявиться через моё бессознательное, пишу к нему небольшое объяснение — и всё.
Меняется ли ваше видение с годами или оно постоянно?
Оно постоянно меняется — это как вкус. Сначала тебе нравятся брюнетки, потом блондинки, потом виноград, потом «Мерседес», а потом вдруг «Лада» баклажанового цвета. Жизнь меняется, и я — постоянно развивающийся художник. Что-то косное тут просто не может быть, потому что я прохожу через свои эволюционные потоки и восхожу вместе с ними — или, по крайней мере, стараюсь не скатываться вниз.
Что вы чувствуете, когда создаёте работу, которую никто не понимает?
Тут мы возвращаемся к названию этого разговора: я художник, я так вижу. Я это вижу, я это чувствую, я певец правды и свободы — а свобода это очень важное качество моей души, качество, певцом которого я являюсь. Поэтому если кто-то не понимает — ничего страшного. Каждый понимает подобное через подобное, каждый понимает то, что способен понять. Я никак к этому не отношусь, потому что работаю не для конкретного зрителя — я чувствую, что работаю для Вселенной. У меня нет одного адресата в искусстве. Я знаю, что это правдивое искусство, что оно выглядит именно так, как есть, и для меня этого достаточно: то, что я создаю, не грешит никакой ложью. Это и даёт силу — знание, что я создаю истину.
Как философия «я так вижу» помогает вам в творческих кризисах?
Творческий кризис у меня обычно приходит из параллельного мира — а параллельный мир это моя личная жизнь: как матери, как жены, как любовницы. Если там какие-то неприятности, это всегда отражается на творчестве. И, как я понимаю, это вообще женская история. Хочется процитировать одного индийца по имени Ошо, который уехал из Индии в Америку: он всегда смеялся, что когда к нему на консультации приходят мужчины, вопросы звучат так: кто будет следующим президентом, какой будет курс доллара. А когда приходят женщины, вопрос всегда один: любит — не любит, бросит — не бросит. Женщин и мужчин триггерят принципиально разные вещи.
Если в моей женской жизни что-то не в порядке, это и становится творческим кризисом — потому что в работе я стабильна, как танк. В десять лет я поняла, что я художник, и всё — ползу по этому пути на своих гусеницах, мне нравится это слово. Иду и иду, иду и иду, то медленнее, то быстрее, ускоряясь и замедляясь. На этом пути бывают разные ситуации, но настоящий кризис у меня один, как у всех женщин: если у мужчины, как я слышала, всё зависит от работы, от курса доллара, от начальника, от проекта, то для меня на первом месте — моё личное женское счастье. Если здесь что-то не ладится, это падает разрушающей тенью на моё творчество. Я могу месяцами не работать, если что-то не так в личном.
Что бы вы сказали молодым художникам, которые боятся показывать своё уникальное видение?
Что тут скажешь. Нужно всегда идти своим путём. Сейчас в каждой семье свой коуч, свой психолог, все пишут большие и малые задачи. Но художник — это про другое. Чтобы стать художником, конечно, нужно ставить задачи и достигать их, но помимо этого есть то, что я называю седьмой струной. Гитара бывает шестиструнная, а бывает семиструнная — и вот искусство это та самая седьмая струна. Она может быть, а может не быть. Но если она у тебя есть и ты хочешь на ней играть — так играй. Практика рождает безупречность. Практика, практика и ещё раз практика. Просто практикуйте и будьте теми, кто вы есть. Ничего нового тут нет.